СЧАСТЬЕ

Поэма

Вы никогда не будете счастливы, если будете продолжать искать,
в чем заключается счастье.
И вы никогда не будете жить, если ищете смысл жизни.
А. Камю

 

1
Тёмно-серое небо рисует вечерний бог
на рутинном пейзаже, где есть уже лес и речка,
деревеньки, уснувшие прямо у самых гор,
сами ставшие снами для времени и друг друга…
Всё темнее тона, всё активней гуляет кисть.
Неуклюжие жесты – и медленно вниз стекает
по холсту непокорная краска, а значит, дождь
накрывает собою рисунок или реальность.
И художник, скривившись, бросает свои труды,
задувает все свечи и двигается на выход
из своей мастерской. Он вернётся сюда потом,
может, утром, а может, и через одну эпоху.
Для людей и богов время движется не совсем…
Не совсем идентично, ведь боги имеют вечность
на свои развлеченья, а люди – короткий миг,
именуемый жизнью. И этого всё же мало.
А рутинный пейзаж, пробудившись едва-едва
от небесной воды, возвращается к сновиденьям,
где само бытие так условно, что его смысл
эфемерен и даже творцу своему не ясен.
В этом бремя провинции всякой, тем паче той,
что свою метрополию может увидеть только
через вещие сны или сны о минувшем, но
никогда и никак им не сблизиться в настоящем.
Там живут по заветам отцов для своих детей,
там «вчера» совмещается с «завтра», и так по кругу.
А «сегодня» там нет, даже если оно придёт,
его тут же отправят по-быстрому восвояси.
Так бегут от себя, ни на чём не оставив след,
так смиряются с жизнью и тем, чем её прозвали.
Репетируют смерть. И, поверив в любых богов,
принимают её как подругу и избавленье.
Но и смерть не торопится в эти пределы сна,
оттого и живут там немало, порой до сотни,
бесконечные будни свои посвятив всему,
что избавит от мыслей (тем паче в сырую осень).
Капли всё ещё падают, скоро их сменит снег,
и ещё один год обнулится, и смятый листик
упадёт к сапогам лесника, понесётся прочь,
подгоняемый ветром, пришедшим из ниоткуда.
Но пока ещё дождь, и за шумом сырой листвы
слышен голос реки, что от скуки поёт негромко
свою старую песню, бог знает в который раз,
и ей сонно внимают деревья, трава и горы.
Эта песня о Счастье, что тысячу лет назад
здесь бродило, искало себе то ли кров, а то ли
что-то большее. Впрочем, минуло так много лет,
что уже не понять, что там было на самом деле.
Только песня осталась. И вот, как тогда, звучит
её странный мотив над рутинным пейзажем жизни,
прорываясь сквозь осень, её равнодушный дождь
и сквозь время.

2

«Помню, как выходил землепашец сырой весной
со своею лошадкой на чёрное поле жизни
и беседовал с каждой корягой и каждым пнём,
да со всею вселенной о тяжком труде и долге.
За лошадкой послушно тащилась вперёд соха,
а хозяин ровнял её сзади рукой и словом…
Так к обеду приблизившись, он посмотрел назад
и увидел, что сделано менее, чем хотелось.
Это старость, – шептал он беззвучно своим богам
и скотине своей, равнодушно глядевшей мимо,
ведь его оправданья так часто звучали здесь,
в этом поле, что видело зрелость его и юность.
Он устало сидел возле лошади. Он смотрел
на свинцовое небо, на горы, на кромку леса
у черты горизонта, и думал, что будет дождь,
или к вечеру, или, того гляди, много раньше.
А ещё была память, пришедшая, как всегда,
неожиданно, да и неясно с какою целью.
Он листал её образы всех позабытых лет,
«Где ты, счастье?» безмолвно и траурно повторяя.
Он уже мог уснуть, но к нему подошёл тогда
незнакомый ребёнок совсем небольшого роста,
и армяк с капюшоном скрывал его тельце так,
что нельзя разглядеть было даже и пяди кожи.
– Чей ты, отрок? – крестьянин, лениво открыв глаза,
недовольно смотрел на того, кто своим явленьем
оторвал его от созерцания прошлых лет.
– Я ничей, – отвечал незнакомец, застывши прямо.
– Я ничей, потому я сейчас и пришёл к тебе,
чтобы ты приютил меня этой сырой весною.
Много времени занял на этой земле мой путь,
но он будет закончен, едва отыщу я дом свой.
Засмеялся тогда землепашец беззубым ртом,
указал своей дланью на ждущую рядом лошадь:
– Для неё мне и то не хватает простейших благ,
что ты просишь сейчас, да и сам я лишён покоя.
Как зовут тебя, глупый дитятя, с каких ты мест?
Почему ты плутаешь один по земле так рано?
Или ты сирота, или, может, бежал от всех?
– Называй меня Счастьем, – ему отвечал ребёнок.
– Дал же бог тебе имя, – смеялся опять старик,
– только имя твоё тебе вовсе не помогает.
– Но поможет тебе. Попроси и получишь власть,
и всё то, что даёт она – станет твоей отрадой.
– Ты и правда глупец, – осерчал на него старик.
– Что мне власть, если я и родился, и сдохну нищим?
Да и кто ты такой, говорить, словно вещий бог?
Скудоумный щенок, что не выше аршина с пядью.
– Называй меня Счастьем, – ему повторил малец,
но крестьянин отплюнулся и повернулся на бок,
пробурчав: – Моё счастье одно и зовётся «хлеб»…
Ты – не хлеб, посему отправляйся обратно к чёрту».

3

«Помню, как тихий инок молился у Злой горы
на июльском рассвете в тени постаревших сосен.
Он сюда приходил каждым утром пятнадцать лет,
а потом перестал приходить. Вероятно, умер.
Но в тот день он был там и, читая свои псалмы,
он качался им в такт, игнорируя всё, что рядом,
и янтарь в его чётках весь свет, что вбирал в себя,
возвращал троекратно природе и всей вселенной.
Было тихо. Лишь чайки порою кричали, лишь
вдруг поскрипывал лес где-то там, за его спиною.
Да и солнце, так быстро поднявшееся вдали,
замирало теперь в одном месте на небосклоне.
Механически двигались пальцы, янтарь блестел,
монотонное чтение вновь поднималось к небу.
Но сомнения жили в монашеской той душе,
как и в каждой другой, отчего появлялись мысли,
не совсем совместимые с текстом его молитв.
Оттого, вероятно, он вместо «Прости мне, Отче»
вдруг запнулся и тут же негромко спросил: «За что?»
и умолк, подивившись своей перемене резкой.
Оглядевшись, он понял, что рядом всё тот же лес,
та же Злая гора, то же небо, всё то же солнце
посылало ему, как и раньше, свой тёплый свет.
Только что-то уже не могло оставаться прежним.
Не могло, но должно было. Сделав глубокий вдох,
он продолжил читать, отгоняя все злые мысли,
из которых одна говорила «Мне не понять»,
а другая «Поэтому я и не буду счастлив».
Он продолжил читать, но к нему подошёл тогда
незнакомый ребёнок совсем небольшого роста,
и армяк с капюшоном скрывал его тельце так,
что нельзя разглядеть было даже и пяди кожи.
– Чей ты, отрок? – монах, обернувшись, его спросил.
– Отчего ты один в это время в столь диком месте,
где не то что людей – и животных не отыскать?
– Я ничей, – отвечал незнакомец, застывши прямо.
– Я ничей, потому я сейчас и пришёл к тебе,
чтобы ты приютил меня этим Господним летом.
Много времени занял на этой земле мой путь,
но он будет закончен, едва отыщу я дом свой.
– Я бы дал тебе кров свой, – ему отвечал монах,
– но ничем не богат, кроме веры, и то некрепкой.
Возвращайся туда, где твой дом, где твоя семья,
пусть она о тебе позаботится, если сможет.
– Я давно бы вернулся, когда бы я знал куда,
потому и брожу всё по этим унылым землям.
Только имя моё мне известно, оно одно,
а зовут меня Счастьем, и это не просто имя.
– Необычное имя, и сам ты совсем не прост,
только я всё равно не помощник тебе, прости уж.
– Может, я помогу тебе? Хочешь любую власть?
Или ты хочешь хлеба, который всегда в избытке?
– Ты расслабленный, видимо, или совсем дурак,
ты же сам только что попросил у меня приюта,
а теперь говоришь словно князь или целый Бог.
И монах, отвернувшись, продолжил читать молитвы.
– Ты не веришь мне, инок? Я Счастье, я всё могу.
Но монах отмахнулся и принялся вновь за чётки,
пробурчав: – Моё счастье одно и зовётся «Бог»…
Ты – не Бог, посему отправляйся, откуда прибыл».

4

«Помню грозного ратника, что на своём коне
возвращался с полей, обагрённых великой кровью.
Он и собственной крови немало оставил там,
но чужой всё же больше – и этим он был доволен.
Два копья он сломал в рубке тех небывалых сеч,
расколол свою палицу, щит и наручник медный.
Только меч не подвёл, и кольчуга спасла, когда
показалось, что не миновать ему славной смерти.
И сейчас ему слышался грохот тех славных битв,
да мерещились всюду чужие полки и стяги.
Его конь, словно чуя всё это, сбавлял свой шаг,
помышляя о том, что пора бы и подкрепиться.
Осень щедро плеснула багровый и жёлтый свет
на кусты и деревья, в своей утвердившись власти,
и сырой ветерок разноцветные листья в путь
отправлял то и дело, как будто шальной ребёнок.
«Ещё несколько вёрст, и до дома рукой подать,
ещё несколько вёрст», – думал воин, в седле качаясь.
Но опять ему вспомнился славный его поход,
и вернулась тоска по заслуженной ратной славе.
«Что мне дом мой, и где он, и где же моя семья?
Поле битвы – мой дом, и семья мне – моя дружина.
Есть ли большее счастье для выросшего в бою?»
Сам себя вопрошал он и сам же давал ответы.
Он всё думал об этом, как встал на пути тогда
незнакомый ребёнок совсем небольшого роста,
и армяк с капюшоном скрывал его тельце так,
что нельзя разглядеть было даже и пяди кожи.
– Чей ты, отрок? – спросил его воин, сдержав коня.
– Что ты бродишь один вдалеке от людских селений?
Может, ты потерял своих, может, от них бежал?
– Я ничей, – отвечал незнакомец, застывши прямо.
– Я ничей, потому я сейчас и пришёл к тебе,
чтобы ты приютил меня осенью этой зябкой.
Много времени занял на этой земле мой путь,
но он будет закончен, едва отыщу я дом свой.
Отвечал ему ратник: – Тогда продолжай искать,
ибо я, как и ты, суть свободный осенний ветер.
Мой очаг – это битва, он вечно горит вдали.
Я давно это чувствовал, жаль, что не сразу понял.
– Не бросай меня, воин, я Счастье, я всё могу, –
говорил незнакомец, воздев над собою руки.
– Хочешь власть, или хлебные скирды, а может, рай
для мятежной души – это то, что ты взять хотел бы?
Только ратник уже развернул своего коня
и сказал обернувшись: – Да будь ты хоть кем угодно.
Моё счастье одно. И зовётся оно «война».
Оттого позабудь обо мне и о нашей встрече».

5

«Помню князя великого. В золоте да в мехах,
он натягивал лук свой, встречая зверька иль птицу,
по колено в снегу, в бесконечном своём лесу…
И ни разу стрела его не разминулась с целью.
Так под звон тетивы да под свист краснопёрых стрел
коротал он свой день, как и многие дни в минувшем,
отдыхая от вихрей судьбы да от всех забот,
что всегда будут связаны с единоличной властью.
Где-то там за сугробами, где завершался лес,
чуть поодаль от гор его ждал разноцветный терем,
что резьбою искусной прославлен был плюс окном,
из которого грустно смотрела краса-княгиня.
Не спешил только к ней почему-то великий князь,
и дружину свою в этот раз он не взял с собою.
Он хотел быть один, и январский закат застал
того князя в раздумиях возле его добычи.
– И не стар ещё вроде, и властью не обделён,
и дружина сильна, и жена моя всех красивей.
Отчего не мила теперь стала мне жизнь моя?
И какого мне счастья ещё не хватало раньше?
Отвечал ему ветер холодный (и мёрзлый лес):
– Не покоя ли ищешь ты в этих сугробах серых?
Не устало ли сердце твоё от чужих забот
да от груза своих, что присыпаны этим снегом?
И кивал сам себе молчаливо великий князь,
и, оружие славное бросив, смотрел куда-то.
«Слишком быстро темнеет», – читалось в его глазах.
– И зима будет долгой, – ему отвечало небо.
…Он собрался назад, но к нему подошёл тогда
незнакомый ребёнок совсем небольшого роста,
и армяк с капюшоном скрывал его тельце так,
что нельзя разглядеть было даже и пяди кожи.
– Чей ты, отрок? – спросил удивлённо великий князь.
– Почему ты здесь бродишь один посреди сугробов,
и не холодно разве тебе в армяке простом?
– Я ничей, – отвечал незнакомец, застывши прямо.
– Я ничей, потому я сейчас и пришёл к тебе,
чтобы ты приютил меня, сирого, в эту зиму.
Много времени занял на этой земле мой путь,
но он будет закончен, едва отыщу я дом свой.
– Почему же я должен тебя приютить, и где
все родные твои, и с какого ты прибыл места?
Как зовут тебя, и отчего ты сокрыл лицо?
– Называй меня Счастьем, – ему отвечал ребёнок.
– Я и рад бы сказать, где был прежде мой дом и кто
мне родные мои, но я помню лишь только имя.
А лицо моё ты не увидишь, поскольку лиц
у меня даже больше, чем павших с утра снежинок.
– Ты блаженный, наверное, – молвил великий князь,
– ведь одно лишь лицо у любого, кто есть на свете,
да и имя твоё вызывает лишь только смех.
– Называй меня Счастьем, ведь это не просто имя.
Я могу всё на свете, захочешь ли вечный хлеб,
или славные битвы, а может быть, близость Бога
или власть, у которой не будет вовек границ.
Но смеялся над ним уже князь, хохоча безумно.
– Есть и хлеба в избытке, и в битвах прославлен был,
да и с Богом я дружен, а власти и так немало.
Лишь покоя не нажил для счастья, но где покой?
Уж не ты ли подскажешь? – И он пошёл прочь из леса».

6

– Я не помню такого, – задвигался влажный лес.
– И мы тоже не помним, – в ответ зашуршали травы.
– А мы помним прекрасно, – послышался рокот гор,
и огромные камни посыпались к их подножью.
– Чем же всё завершилось? – спросил неуёмный дождь.
– Если честно, не знаю, – ему отвечала речка.
– Правда, Счастья ни разу с тех пор не встречали тут,
вероятно, искать его нужно в краях далёких.
¬– Ни в далёких, ни в ближних краях его тоже нет, –
это ветер опять пролетел над промокшим лесом.
– Может, всё же вернётся? – склонилась к земле трава.
– А зачем ему это? – в ответ прожурчала речка.

7

Был ребёнком, старухи шептались о том, что Бог
иногда навещает нас в разных земных обличьях:
то представится путником, чтоб попросить ночлег,
то и попросту нищим, пришедшим за коркой хлеба.

И попробуй ты только ему отказать в сей день –
не простится уже и ни в той, и ни в этой жизни.
Так и Счастье, возможно, приходит в какой-то миг
и уходит неузнанным, чтоб не вернуться больше.

Оттого, словно в зеркале, мимо плывёт весь мир,
и среди отражений реальное ждёт нас что-то,
только что, мы не знаем, поверив в дурной мираж,
провожая глазами своё непростое Счастье.

© 2015 Your Company. All Rights Reserved. Designed By JoomShaper

Search