ТЁМНЫЕ ВОДЫ

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Это эссе получило такое название в силу разных причин, главная из которых – моя вечная ассоциация мира литературы с бесконечным океаном, который окружает незадачливого читателя вроде меня.

Дело в том, что я люблю читать, и люблю читать если не всё подряд, то очень многое из того, до чего могу добраться. История, журналистика, публицистика, чьи-то воспоминания и философские изыски, эпос разных стран и их фольклор… Сотни книг и тысячи страниц того, что было или будет прочитано, неизменно наводят меня на воспоминание о воде – тёмной, мутной, бесконечной воде мировой литературы. Наверное, в ней рано или поздно можно утонуть, но пока этого не произошло, куда интересней грести веслом на мотив Одиссея и ждать новых эмоций, вопросов и ответов, которые подарит та или иная книга. При этом вполне возможно, что никаких эмоций, кроме разочарования, не будет (такое часто имеет место), но, как бы там ни было, всегда можно попытаться встать на место автора, понять, что им двигало при написании его труда и как сильно отличается его внутренний мир от твоего. Разве не это главное достижение литературы (да и всего искусства) от начала времён? Да, столкновение двух личностей, одна из которых взяла на себя труд что-либо создать, а другая соответственно взяла на себя труд потребления и погружения.
Я не помню своей первой книги, вряд ли это было что-то выдающееся… Но я помню книги, которые впервые заставили меня сопереживать и думать, радоваться или грустить. Марк Твен со своим Геком Финном и Рэй Дуглас Брэдбери со своим самым известным романом «451 градус по Фаренгейту» – они были первыми. Не знаю, как сильно повлияло на меня то, что я начал свой «книжный поход» с двух американцев, но и по сей день западная литература даётся мне легче отечественной, при всём уважении к нашим классикам. Я вообще должен сказать, что мне чертовски повезло с домашней библиотекой. В детстве у меня был колоссальный выбор книг, может, поэтому я больше времени проводил в читальном кресле, нежели на улице с футбольным мячом. Со временем эта библиотека только разрасталась, продолжает она разрастаться и теперь, что, правда, требует немалых затрат. Хотя наверняка это не самое глупое вложение денег.
Итак, два первых примера – Марк Твен и Рэй Брэдбери, два столпа американской литературы. Что их объединяет, кроме национальности? Почему они так прочно закрепились в моей памяти? И о чём вообще их книги? Первое, что мне бросается в глаза, – это музыкальность их прозы, которая, скорее всего, вырастает из особого духовного и нравственного ощущения бытия. При этом добиваются оба автора этого разными способами. Так, к примеру, мистер Твен не чужд юмора, при этом порой весьма беспощадного, кроме того, он лишён художественного многословия. Он вряд ли станет вам рассказывать на десяти страницах, как выглядит осенний парк под порывами ветра и дождя – в его творчестве и нет такой задачи. В его добровольной критической, подчас жестокой позиции работают другие законы и правила. Иными словами, можно сказать, что это не пример эпичного писателя вроде Ф. Достоевского или Л. Толстого. Но это будет правдиво, только если мы станем говорить о литературной технике, потому что нравственный потенциал Твена, на мой взгляд, ни первому, ни второму не уступает. Читаем ли мы фантасмагорическое «3000 лет среди микробов» или популярные «Приключения Тома Сойера», мы обречены сталкиваться со всеми ключевыми нравственными проблемами, которые только возможны. Это и любовь, и дружба, и предательство, и религия, и внутренняя неустроенность, и зависимость (рабство) и т. д. Старик Хемингуэй как-то сказал, что вся американская литература вышла из «Приключений Гека Финна», и это если и является преувеличением, то небольшим. Гек Финн, путешествуя со своим другом-рабом по Миссисипи, в каком-то смысле повторяет историю всех ключевых героев Античности, создаёт эпос имени самого себя, в котором отражается вся Америка тех лет. При этом, повторюсь, самого Твена сложно назвать эпичным писателем, ведь даже эта его книга не трагична в прямом смысле слова – она иронична. Ирония и сарказм, даже блестяще исполненные, вряд ли могут претендовать на высокий академический статус, но зато они упрощают путь к сердцу читателя. Не случайно произведения Твена популярны у совершенно разных возрастов. И если ироничному «Дон Кихоту» удалось проделать многовековой путь по сердцам читателей, то у старого доброго «Гека Финна» это пока получается не хуже. И здесь лично для меня встаёт очередной вопрос – обязан ли автор, претендующий на бессмертие, выступать с академично-трагичной трибуны, как это делали тот же грек Гомер, немец Гёте, португалец Сарамаго… Или автор абсолютно свободен в своих инструментах и более того – свободен в своих задачах? Пример Сэмюэла Клеменса, известного нам как Марк Твен, говорит в пользу второго вывода. Другое дело, что эта авторская «свобода» увековечивается лишь в случае гуманистического наполнения, и это мы легко можем проследить в творчестве всех памятных человечеству мастеров. Даже на примере отечественной классики мы, переворошив груды книг Пушкина, Толстого, Гоголя и др., упираемся в этот единый монолитный стержень их творчества с ёмким определением «гуманизм». Этот термин не всегда подразумевает единый путь или единый итог, так как автор может исповедовать как человеческое отношение людей друг к другу, так и, например, свободу от каких-то условностей, от политико-религиозных законов… Но практически всегда автор будет подразумевать существование «справедливости и несправедливости», некоего вселенского правосудия, и именно на этом противоречии будет строиться фундамент его творчества. Литература мистера Твена наполнена многими подобными примерами; а что же с Брэдбери?
Рэй Дуглас Брэдбери родился через 10 лет после смерти Марка Твена, следовательно, его юность, да и вообще его жизнь проходила уже совсем в другой Америке. Америка Брэдбери уже была индустриальной империей, в которой, словно в калейдоскопе, закрутились события, люди, деньги, шоу и развлечения. Мещанская Америка Твена, Америка викторианской эпохи навсегда осталась где-то в прошлом, пришло время мегаполисов и колоссальных агломераций на миллионы человек. В этих больших городах за несколько минут на перекрёстке ты встречаешь столько людей, сколько Твен мог увидеть разве что за всю свою жизнь. Эта новая Америка ставила перед собой такие задачи, о которых твеновская Америка не могла и мечтать – в том числе и полёт к другим планетам. Но приход нового не означает отсутствие ностальгии по старому, памяти «о той Америке, которую они потеряли». Это, на мой взгляд, и определило удивительный сплав тех писательских характеристик, которыми обладал Брэдбери. У Твена зачастую главными героями выступают дети – не самые образованные, не самые умные, удачливые, симпатичные – просто ищущие дети, со всеми извечными детскими вопросами о том, что такое хорошо, плохо и т. д. У Брэдбери также немало отсылок к детству, но эти отсылки обычно носят ностальгично-романтический оттенок – провинциальный городок, в который приезжает бродячий цирк со своими неповторимыми звуками и запахами, шум железной дороги вдалеке, побег от взрослых в ночь по громоотводу, ощущение волшебности и важности каждого момента лета… Дети Брэдбери не призваны для того, чтобы через призму их глаз разглядеть несовершенство мира, который построили взрослые. Вовсе нет… Они сами и есть мир, через их глаза мы видим Красоту, а не уродство. И в этом соотношении Твен (особенно поздний) выступает старым циником, который, в общем, не питает никаких иллюзий по отношению к людям и их институтам, в то время как Брэдбери выступает старым непоколебимым романтиком, страждущий взгляд которого вечно направлен к звёздам. В своих «Марсианских хрониках» Рэй переносит на Марс уютные американские городки, с ночным громыханием по дорогам кадиллаков, с уютными зелёными кладбищами под названием «Тихое местечко» и т. д. Да, не всё проходит гладко у «новых марсиан», но надежда на лучшее не умирает, и заканчиваются «Хроники» этим:
«Мне всегда так хотелось увидеть марсианина, - сказал Майкл. - Где же они, папа? Ты ведь обещал.
- Вот они, смотри, - ответил отец. Он посадил Майкла на плечо и указал прямо вниз.
Марсиане!.. Тимоти охватила дрожь.
Марсиане. В канале. Отраженные его гладью Тимоти, Майкл, Роберт, и мама, и папа.
Долго, долго из журчащей воды на них безмолвно смотрели марсиане...»
Новая жизнь, словно феникс из пепла, возрождается на Марсе, чтобы всё однажды повторилось. Собственно говоря, то же самое происходит и в «451 градус по Фаренгейту», где после разрушительной войны люди вспоминают по памяти книги, которые долгое время были запрещены. А помните ли вы, как в прямом смысле «сгорел на работе» брандмейстер Битти? Он не сопротивлялся Монтэгу, он хотел умереть. В постапокалиптическом романе Брэдбери даже антигерои не хотят жить в том мире, который они охраняют, и уже одно это даёт человечеству надежду на новый шанс.
Вообще, вспоминая книги Рэя Брэдбери, мне более всего помнится именно настроение этих книг – то незабываемое ощущение ностальгического покоя, с которым автор ведёт своё повествование. В это ощущение периодически может вкрадываться страх или ещё какие-то негативные эмоции, но это всегда выглядит гармонично. Гармоничность Брэдбери, на мой взгляд, и делает его по-настоящему большим писателем, который не просто научился заинтересовывать читателя, но и построил свой большой храм литературы, который мы называем стилем. Его произведения узнаваемы, они имеют свою атмосферу. Это как старый дом детства, в который приятно возвращаться, ходить по пустым комнатам и вспоминать всё то, что здесь когда-то было и происходило. Очень человеческое ощущение, за которое я благодарен ему и по сей день. Если мне и встречалась после подобная гармония фонетики и семантики, то, пожалуй, только у Пауло Коэльо.
Подводя некий итог под двумя мастерами американской прозы, хочется отметить и то их сходство, что оба они в своих произведениях балансировали на грани сюрреализма, описывая подчас совершенно немыслимые явления и вещи. Не случайно по сей день ведётся немало споров о том, как точнее определить их стилистику. Но это и нормально, когда речь идёт о больших мастерах, ведь их кругозор весьма широк, и работать в одном узком жанре им было бы просто скучно. Поэтому можно лишь поблагодарить их за то, что они не стали героями одной книги, как, например, Маргарет Митчелл, а подарили нам массу ярких историй, образов и персонажей. И уже точно не хотелось бы навешивать на них какие-то ярлыки, будь то «Твен – это великий сатирик» или «Брэдбери – это великий фантаст». Я думаю подобные штампы лишь унижают двух этих больших мастеров, которые вкладывали в свои книги нечто большее, чем остроты и фантазии.
Здесь хотелось бы вспомнить о ещё одном представителе трагикомичного сюрреалистического мышления, уже отечественном – о Гоголе. Мой осмысленный Н. Гоголь начинался с «Миргорода», где ключевым произведением, разумеется, будет «Тарас Бульба». Но если гоголевский «Тарас» — это эпично-драматическое произведение, которое, разумеется, само по себе ставит Гоголя в разряд классиков, то не стоит всё же забывать о неслучайной его популярности. Говоря сегодняшними музыкальными терминами, Гоголь написал ярко выраженный хит, который надолго попал в ротацию всех хит-парадов. И правда, в этом произведении есть всё: любовь, война, разрыв семейных связей, вера, предательство и т. д. Если была бы на свете поваренная книга по приготовлению шедевра, то Гоголь смешал все её ингредиенты. Вот например, что общего между гоголевским Тарасом и Илиадой или Бхагавадгитой? Как минимум пять компонентов: воинский (гражданский) долг, любовь, сомнение, предательство, божественное откровение. Но насколько широко сам Николай Васильевич отразился в этой повести? Мы видим прекрасную работу историка, патриота, возможно кого-то ещё… Но ведь Гоголь не только историк и патриот, он ещё и творец. А как творца, я почему-то больше его разглядел в «Страшной мести», возможно потому, что там очень спрессована восточнославянская мистичность и религиозность, то, что делало её выразителя Гоголя большим и самобытным писателем. Вообще я настолько преклоняюсь перед талантом Николая Васильевича, что всерьёз считаю, что его книги можно было бы поставить на одну чашу весов, а на другую поставить всю остальную прозу тех царских лет. И неизвестно, что бы перевесило. Литератор Дмитрий Быков часто говорит в том духе, что Гоголь в каком-то смысле изобрёл украинскую деревню, затем он изобрёл русскую столицу и, собственно говоря, изобрёл в каком-то смысле всю русскую литературу. Я не ручаюсь за точность цитаты, но смысл был примерно такой, и я не могу с этим не согласиться. Когда мы сегодня представляем себе какой-либо украинский хутор, мы представляем себе гоголевский хутор, с его укладом, традициями и т. д. Когда мы говорим о царских помещиках, мы вспомним Петербург из «Носа» или же провинцию из «Мёртвых душ» и «Ревизора». Там, казалось бы, ничего не происходит, там люди настолько привыкли друг к другу, что им уже всё противно. Но вот туда вторгается Гоголь, и вокруг его персонажей начинается водоворот приключений, который начисто смывает привычную размеренную жизнь. При этом сам автор (как тут не вспомнить Твена) насмехается над всем этим, возводит происходящее в некий абсурд, в котором сам чёрт потом не разберётся. Но и до чёрта подчас дотягивается Гоголь и над ним насмехается так же, как и над живыми людьми. Многие, очень многие любят Гоголя за его социальную сатиру, в которой он и правда преуспел. Но за всем этим не стоит забывать и трагичного Гоголя, который говорит словами «Страшной мести»: «Сделай же, боже, так, чтобы всё потомство его не имело на земле счастья! чтобы последний в роде был такой злодей, какого еще и не бывало на свете! И от каждого его злодейства, чтобы деды и прадеды его не нашли бы покоя в гробах, и терпя муку, неведомую на свете, подымались бы из могил! А Иуда Петро чтобы не в силах был подняться, и от того терпел бы муку еще горшую; и ел бы, как бешеный, землю и корчился бы под землею!» И Бог Гоголя с этим соглашается, проклиная попутно и того, кто призывает такую кару. В лабиринте гоголевских душ не все являются подонками, но все обречены на известную долю страдания – даже и после смерти.
Об этом же можно сказать и вспоминая другого отечественного классика – Фёдора Достоевского. Я, честно говоря, не могу вспомнить сразу какого-то положительно персонажа у Фёдора Михайловича. Не то чтобы их там нет априори, но вспоминаются таковые не сразу. Взять, к примеру, роман «Идиот», который сам Достоевский весьма ценил. Главный герой романа, князь Мышкин, человек безусловно неплохой, но он – глубоко несчастный человек. Он болезный, юродивый, наивный – таким на Руси всегда тяжело. Тяжело ему и оттого, что он имеет несчастие полюбить, а влюбляется он в такого же несчастного человека – Настасью Филипповну. Неудивительно, что её любит такой же несчастный человек – Рогожин, а к самому Мышкину питает чувства не менее несчастная Аглая. Столько несчастных людей в одном месте и в одно время вряд ли могут прийти к чему-то хорошему, и они, собственно, не приходят. Они, словно в чудовищном зазеркалье, вынуждены оставаться такими как есть, изредка лишь прислоняясь к поверхности зеркала и видя в нём какую-то нормальную жизнь. Они тянут руки к этой нормальной жизни, но руки их встречаются с зеркалом, они бьются об него лбом, но оно не разбивается. И они уходят обратно такими же, какими всегда и были – одинокими и несчастливыми людьми. Во всём этом у Достоевского мы видим не крах системы вещей, как, например, у Гоголя, а крах самих людей. И в этом плане Достоевский, на мой взгляд, абсолютный экзистенциалист – он не хочет погрязать в вопросах устройства государства, хотя это тоже его в известной степени интересует, – он препарирует сами людские души. И результатом этого, как обычно и бывает в результате вскрытия, становится набор не самых приятных субстанций и веществ. Вообще это, наверное, самое тяжёлое чтение на свете, потому что с каждой страницей не проходит впечатление присутствия на чьём-то суде или казни. При этом ты понимаешь, что судят и казнят неплохих в общем-то людей, но участь их от этого не меняется. В какой-то момент начинаешь проклинать весь этот мир и его несправедливость, начинаешь проклинать саму человеческую сущность. И если главный герой «Преступления и наказания» задаётся вопросом «тварь ли я дрожащая или право имею?», то я как читатель задаюсь другим вопросом – за что нам всё это? Это великая сила литературы и того гения, который взял на себя роль анатома человеческих душ.
А тёмные воды литературы тем временем вновь налетают на берега памяти, бросают на них всё новые сюжеты, жанры и стили, всё новых героев с их триумфами и трагедиями. Если спросить меня, что бы я выбрал в качестве настольного чтения из русской литературы, то это был бы роман «Мастер и Маргарита». В этом я буду не одинок, если судить по тому непрекращающемуся шуму вокруг этой книги. Но здесь надо понимать, что у каждого свой Мастер и своя Маргарита, только и всего. Булгаков, который немало времени отдал этому роману, удивительно гармонично сплёл воедино множество нитей. Его повествование имеет несколько параллельных линий, оно упирается в самый известный миф человеческой истории – историю Христа. Я употребляю слово «миф» не потому, что являюсь атеистом или же представителем другого вероисповедания, просто история Иисуса имеет все черты мифа, так как была задокументирована отрывочно, и то – заинтересованными людьми, его учениками, что, разумеется, оставляет много места для домыслов. Так вот, этот величайший и безусловно интереснейший миф обретает новую жизнь в булгаковском романе – Иешуа оказывается одиноким блаженным, Пилат – уставшим, равнодушным ко всему чиновником, а Левий – единственным страстным почитателем своего духовного наставника. Ну и, конечно же, куда без Дьявола, который ходит по разным эпохам, городам и весям со своей свитой, чтобы веселиться и карать всяких негодяев. Негодяев, кстати, в романе много. Как отметил страстный ценитель романа протодиакон А. Кураев, там и нет, в общем-то, положительных персонажей. Я бы добавил к этому, что они просто все несчастливые люди, как, собственно, и говорит о них Иешуа. Напоминает Достоевского, да? Если да, то лишь отчасти, потому что у Достоевского люди каким-то провидением уже помещены в водоворот неустроенности и несчастий, а персонажи булгаковского романа чаще всего сами являются причиной своих бед. Ведь тот же самый князь Мышкин из «Идиота» не хотел страдать слабоумием, да и влюбляться, да и богатеть. Рогожин тоже не в восторге был от своей вынужденной любви, бежал то к ней, то от неё, не находя себе нигде покоя. Герои Достоевского вообще люди сомневающиеся (в первую очередь сами в себе). А вот Берлиоз был Берлиозом по убеждению, как и вся номенклатура, да и большинство персонажей булгаковской книги. Вообще вся прелесть «Мастера и Маргариты» в том, что Дьявол знает, куда и когда прийти. Он приходит туда, где о нём думают в последнюю очередь те, кому ни до Бога, ни до чёрта уже давно нет никакого дела. Так в своё время приходил к иудеям Иешуа, не находя никакого отклика на свои проповеди и закономерно заканчивая свою жизнь на кресте. Но мы любим «Мастера и Маргариту» не только за красивые разборки нечистой силы с советскими атеистами, но и за удивительные душевные метаморфозы, которые происходят с Бездомным или Маргаритой, а также за образ самого Мастера. Он, наверное, является одним из самых несчастных персонажей отечественной литературы, потому что, в отличие от многих, имеет Дар, который преследует его, словно проклятие. И таким же проклятием является его любовь – к ведьме. Фактически всё то, чем может наградить Бог человека, оборачивается против Мастера и мучает его не только до гробовой доски, но и посмертно.
Исходя из булгаковской стилистики (причём не только этой книги), можно провести аналогию с Гоголем. Ведь мы также видим сатиру и иронию, мистичность и религиозность, трагедию отдельно взятых людей на фоне несправедливого общества и вообще бытия. Я думаю, Николай Васильевич хорошо бы отозвался о своём «преемнике», во всяком случае, в это хочется верить.
Темны и мутны литературные воды. Перемещаясь по ним на хрупком судёнышке, попадаешь в разные эпохи, разные события, настроения, происшествия… Из того, что было сказано выше, приходит ощущение, что у крупных писателей во главе угла всегда стоит неразрешимый социальный, межличностный или религиозный конфликт. И, наверное, это правда. Как комедийный фильм имеет мало шансов получить «Оскара», так и писатель имеет мало шансов увековечиться, не создав нечто драматичное. Вопрос только, через какую призму будет показана эта драма – через сатиру, через реализм, через мистицизм или что-то ещё. Опять же, чем бы ни оперировал писатель, он никогда не знает, что случится с его детищем в конце. Например, Лавкрафт всю жизнь писал в стол, не зная даже, что спрос на его ужастики придёт лишь через много лет после его смерти. Байрон своими глазами увидел как взлёт, так и падение интереса к нему публики. Эмили Дикинсон при жизни опубликовала не более 10-15 стихотворений, написав при этом более тысячи. Искусство требует жертв, не так ли?
Вообще, жизненные истории литераторов подчас не менее интересны, чем сами их книги. Бывает такое, что автора постепенно убивает обрушившаяся на него слава, а бывает и такое, что и славы никакой нет (возможно, и не будет), но есть колоссальный талант, который разрывает человека изнутри. Многим известен советский писатель и драматург Андрей Платонов. Кому-то даже помнится ироничный анекдот, с ним связанный, который вкратце звучит так: «В московском дворе мальчик разбивает мячом стекло, и за ним гонится суровый дворник. Мальчик думает – я бы мог сейчас сидеть дома и читать любимого Хемингуэя. В это время Хемингуэй на Кубе пьёт ром, курит сигару и думает – я бы мог сейчас быть в Париже, пить кофе рядом с увлекательным Сартром. Сартр в свою очередь, попивая кофе в Париже, думает – мне бы сейчас в Москву, поговорить о смысле бытия с великим Платоновым… А Платонов в это время бежит за мальчиком, размахивая метлой, и думает – убью гада!» Вот уж где действительно триумф экзистенциализма, причём не настолько далёкий от истины, как может показаться. Сталин, читая Платонова, как-то сказал: «Талантливый писатель, но сволочь». Такого же мнения был и Фадеев. Неудивительно, что жизнь писателя была сложна и горька, а конец и вовсе трагичным. Бродский сравнивал Платонова с Джойсом и Достоевским, а Волохов – с Беккетом… А вот ещё был на свете такой интересный советский поэт, как Николай Глазков. Он более всего знаменит тем, что изобрёл самиздат, ведь почти всю жизнь его не печатали. Глазков жил литературным трудом только последние свои годы, его лучшие книги вышли после его смерти. Возвращаясь на Запад, можно вспомнить судьбу несчастного Эдгара По, который, несмотря на колоссальный талант, так и не приобрёл ни славы, ни состояния. Более того, в итоге он спился и умер при странных обстоятельствах. Вспоминать подобных трагичных персонажей можно бесконечно долго, и это напоминает нам о том, что за всё надо платить по какому-то одному только Богу известному вселенскому закону. Кто-то расплачивается творчеством, кто-то жизнью, а кто-то и смертью.
Я привёл здесь эти мысли для того, чтобы лишний раз напомнить самому себе, из чего рождаются книги, искусство. Какие душевные и физические муки порой испытывает писатель, чтобы читатель испытал хотя бы какие-то эмоции. Я не первый год занимаюсь творчеством, мне знакомы ощущения полного провала и сладостного триумфа над самим собой… Но в первую очередь я всегда буду читателем, и как читатель я испытываю колоссальную благодарность к тем, кто буквально лез в петлю ради моего досуга.
Один из таких писателей – Эрнест Хемингуэй. Мы все знаем, что это был человек с удивительной судьбой и трагичной смертью. Это был человек, обладавший настолько кратким и насыщенным стилем, что даже странно, как ему удалось написать столько полновесных романов. Один из этих романов, «По ком звонит колокол», повествует о гражданской войне в Испании, о той войне, которую Эрнест видел своими глазами. Гражданские войны всегда жестоки и непримиримы – слишком велика ненависть к тем, кто ещё вчера был твоим отцом, братом, соседом… Поэтому дело описания таких событий является особым литературным подвигом – слишком уж многое нужно пережить и переосмыслить. Сам Хемингуэй говорил, что весь роман является вымыслом, и, если брать лирические его стороны, — это похоже на правду. Но тем не менее по ходу прочтения не пропадает чувство причастности к этим драматическим событиям и понимания того, что, если это и не было на 100% правдой, то могло ей быть. Опять же стилистически этому чувству хорошо помогают диалоги персонажей – они почти все немногословны.
— А этот иностранец с чудным именем — как он умер?
— Его окружили, и он застрелился.
— Как же это случилось?
— Он был ранен и не хотел сдаваться в плен.
— А подробности известны?
— Нет, — солгал Роберт Джордан.
Наверное, так должны разговаривать люди на гражданской, да и любой другой войне. Ничего лишнего и ничего личного.
При упоминании о книгах Хемингуэя мне почему-то вспомнился наш Чингиз Айтматов. Такие вещи, как «Белый пароход», «И дольше века длится день», прекрасно дополнили бы библиографию любого западного маститого писателя, но, к счастью, их автором является наш советский талант. Он не успел получить Нобелевскую премию, хотя имел на это все шансы, но перечень его наград и без неё выглядит очень внушительно: Герой Киргизской Республики, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и госпремий СССР… Наверное, более титулованного представителя малых советских народов ещё нужно поискать, но все эти награды выглядят заслуженными, когда соприкасаешься с его литературными героями. Например, с одиноким мальчиком из «Белого парохода» или с постаревшей Толгонай из «Материнского поля»… Айтматов из тех писателей, что рубят читателя на корню своим реализмом, рубят с первых строк. Но что поделать, если это действительно срабатывает и надолго оставляет в пресловутом читателе следы? Значит, всё было не зря. И тем более не зря, если потребитель этой литературы хоть ненадолго задумается о нравственных проблемах, поднимаемых этим удивительно самобытным писателем. Возможно, это не те книги, что хочется перечитывать несколько раз – разве что появится настроение вызвать слёзы и хорошенько порыдать. Но и одного раза должно хватить с головой.
А как же книги, которые хочется перечитывать? Здесь я не могу не вспомнить двух англичан-современников: Артура Конан Дойла и Оскара Уайльда. Вообще, наверное, трудно представить себе более разных людей, причём эта разность будет сквозить во всём – начиная от их внешности и заканчивая стилистикой их работ. Сэр Артур, врач по образованию и ярый патриот по убеждениям, мог бы показаться типичным британским снобом, если бы не его насыщенный внутренний мир и огромный врождённый талант повествователя. Все мы помним и любим его «Затерянный мир», «Маракотову бездну», циклы о бригадире Жераре и капитане Шарки и, конечно же, непревзойдённого детектива Шерлока Холмса. Кстати, в своём детективном творчестве Дойл наследовал Эдгару По, в чём сам и признавался. Если добавить к этому занимательному списку сочинений увлечения спиритуализмом, мы получим действительно занимательную личность. Но не менее занимательной личностью был и Уайльд, ирландец по происхождению и человек вселенной по самоощущению. Он был самой яркой звездой в любой компании любой точки земного шара, а также воинствующим эстетом, поэтому неудивительно, что чопорная Англия записала его в свои злейшие враги. «Я не переживу XIX столетия. Англичане не вынесут моего дальнейшего присутствия», – сказал писатель незадолго до смерти и словно в воду глядел. Он скончался 30 ноября 1900 года. Сэру Артуру оставалось жить ещё 30 лет.
Говорят, что они встречались в 1989 году в Лондоне за обедом у одного американского редактора. Уайльд тогда уже был живой легендой, а Дойл был из разряда «подающих большие надежды». Якобы во время обеда тот редактор предложил обоим написать что-то для своего журнала... В итоге Уайльд написал «Портрет Дориана Грея», а Конан Дойл – «Знак четырёх». Учитывая важность обеих книг для мировой литературы, можно смело утверждать, что обед у редактора прошёл не зря.
Упоминая этих двух джентльменов, нельзя не поразиться в первую очередь их творческим противоречиям. Вроде оба британцы, почти ровесники… Но насколько же различны их литературные пути, насколько различны цели, к которым эти пути ведут. Можно ли себе представить, что «Дориана Грея» написал бы сэр Артур? Никогда. А мог ли написать «Холмса» Оскар Уайльд? Тоже нет. И главное противоречие в их творческой концепции, на мой взгляд, кроется в том ключевом понятии гуманизма, о котором я уже упоминал выше. И правда, как мы можем сравнивать двух писателей, если даже самый смысл человеческой жизни, морали, духовных и социальных институций им видится по-разному? И чтобы понять это, достаточно прочитать любую главу Дойла и любой афоризм Уайльда. Большего, собственно, и не потребуется.
Да, викторианская Англия внесла немалый вклад в мировую литературу, ведь, кроме Дойла и Уайльда, нельзя не вспомнить Диккенса, Теккерея, Стивенсона, Киплинга, Харди и, разумеется, Кэрролла с его фантастической Алисой. Но говорить только об этих людях было бы, наверное, не совсем патриотично, и тут я задаюсь следующим вопросом – да, имперская русская литература сделала не меньший вклад в мировое развитие, чем все эпохи той же Британии вместе взятые, а что дала лично мне литература советская? О том, что она дала миру, спорят многие, и, честно говоря, не хотелось бы лить воду на эту мельницу, поэтому я спрашиваю себя: что она дала лично мне? И здесь, наверное, первой ассоциацией станет советская фантастика.
Думаю, не очень большим преувеличением будет сказать, что в первые годы советской власти именно фантастика (а не соцреализм) стояла в авангарде духа и мысли. Наверное, это можно обуславливать тем, что сама советская власть была тогда чем-то фантастическим, чем-то удивительным, новым и непонятным. Она могла тогда предложить, да и предлагала, нечто большее, чем просто новую систему государственного и муниципального управления, – она предлагала мечту. В этой мечте заключалось многое – это и машинизация, и отмена войн, и покорение новых горизонтов человечества, и как венец всего – рай на земле… Писатели молодой республики, как и многие простые люди, если не верили этим заявленным планам, то остро хотели верить, тем более большая часть озвученного уже была обусловлена индустриальными и промышленными достижениями. Циолковский, не востребованный царской властью, к двадцатым годам уже написал большую часть своих работ и заразил общество верой в скорые межпланетные перелёты. В разрушенной революциями и войнами стране люди грезили о Марсе и Венере, собирали тут и там научные конференции и съезды. Пружина загадочной русской души, сжатая унынием царских лет, теперь разжималась настолько, что просто мира и порядка ей было уже мало – она рвалась к какой-то высшей справедливости и к небесам. Собственно, это мы и видим в произведениях Александра Грина, Алексея Толстого и Александра Беляева. Эти три «А» как минимум в мыслях своих не хотели уже прозябать в сером и жестоком мирке несправедливости и беззакония, они выдумывали свои собственные миры, где было место для жизни и любви, как под водой («Человек-амфибия»), так и на Марсе («Аэлита»). Им всем было чуть больше тридцати, когда пришёл 1917 год, и около сорока, когда они написали лучшие свои работы. Рэй Дуглас Брэдбери в Иллинойсе тогда только учился считать и писать…
Затем следовало бы, наверное, поговорить о самом стержне советской литературы – соцреализме, но я не считаю, что для меня лично он имел когда-либо большое значение. Не знаю почему, возможно, всегда казался слишком идеологизированным и прямолинейным. Зато этого уж точно нельзя сказать о литературе диссидентской, которая для меня по сей день олицетворена Сергеем Довлатовым. Почему Довлатов? Он положил разноцветную маску юмора на лицо трагедии, всей своей жизнью, каждым своим произведением доказывая абсурдность окружающего бытия и умножая её. Антагонист Камю в стилистике, но союзник в экзистенциальных смыслах, Довлатов предпочёл отгородиться от окружающей системы, а не связываться с ней. Такой подход исторически показал свою состоятельность – Довлатов успел своими глазами увидеть крах этой самой системы, благополучно оканчивая свою жизнь в Штатах. Он не пал жертвой советских лагерей и психбольниц, не растерял себя в политических и социальных водоворотах тех бурных лет. Возможно, с моральной точки зрения позиция хохочущего во время чумы наблюдателя кажется негуманной, но она имеет право на существование. Иногда даже на безбедное. Как тут не вспомнить слова Антонио Менегетти: «…Систему надо использовать, хотя и не верить ей. Надо пользоваться ее средствами, чтобы обеспечить эволюцию собственного бытия».
…Тёмные, тёмные воды, в которые не устаёшь погружаться. Кто ты, мой главный литературный герой, из какой ты эпохи и из какой империи? А ты, творец этого героя, кто ты? И кто я, твой читатель? Эти риторические вопросы преследуют меня много лет, но это не те вопросы, на которые стоит отвечать, скорее наоборот. Весь этот океан пожелтевших от времени страниц и пыльных обложек, вся эта тёмная вода изящной и неизящной словесности для того и нужны, чтобы задаваться какими-то вопросами снова и снова.

Search